(no subject)
Mar. 8th, 2006 10:07 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dark_aioСкоро, скоро будет теплынь,
долголядые май-июнь.
Дотяни до них, доволынь,
постучи по дереву, сплюнь.
Зренью зябкому Бог подаст
на развод золотой пятак,
густо-синим зальет Белфаст.
Это странно, но это так.
Поняла, что хочу стихов.
Дописать свой упорно не могу, заклинило. Поэтому будет мой любимый Денис Новиков. Вторую весну встречаю этим его стихотворением.
однажды я лежала с температурой под сорок (как раз прошлой весной), и думала, что помру - ибо по природе своей мнительна, а в памяти крутилось это стихотворение. Больше ни о чём думать уже не могла.
* * *
Поднимется безжалостная ртуть,
забьётся в тесном градуснике жар.
И градусов тех некому стряхнуть.
На месте ртути я бы продолжал.
Стеклянный купол – это не предел.
Больной бессилен, сковано плечо.
На месте ртути я б не охладел,
а стал ковать, покуда горячо.
А этот стих я очень долго пыталась понять. Какую-то картинку построила, но полной уверенности нет джо сих пор.
Почему интересно, "коль не к Оле-Лукойе, то, верно, к рахату-лукуму"? По звучанию? Или нет? С кем "не знаком"?
Юго-западный ветер истошно завыл на луну.
За растрату таланта во хрестоматийных размерах
я не дам отступного, и к Малому Головину
возвращаться воспитанным на благородных примерах
я не буду, пойми, больно гладко у вас повелось,
коренных горожан, сопричастных жилищному буму,
полчаса на метро, проходным, продувным – и насквозь,
коль не к Оле-Лукойе, то, верно, к рахату-лукуму.
Даже детские праздники мечены здесь коготком.
Нарушая обеты, скрепленные солью и глиной,
африканскою маркой, стучащим в окно мотыльком,
о смягченьи вины не заботясь, твержу "не знаком",
как блатной элемент, презирающий явку с повинной.
А этот стих я откопала в интернете одним из последних, когда уже много знала на память. А вскоре пошла на вечер памяти Новикова, а там включали запись, как он читает стихи. Это оказалось вот это самое стихотворение. Оно датировано девяносто третьим годом.
Такие вот странные бывают совпадения.
Казалось, внутри поперхнётся вот-вот
и так ОТК проскочивший завод,
но ангел стоял над моей головой.
И я оставался живой.
На тысячу ватт замыкало ампер,
но ангельский голос не то чтобы пел,
не то чтоб молился, но в тёмный провал
на воздух по имени звал.
Всё золото Праги и весь чуингам
Манхэттена бросить к прекрасным ногам
я клялся, но ангел планиды моей
как друг отсоветовал ей.
И ноги поджал к подбородку зверёк,
как требовал знающий вдоль-поперёк –
"за так пожалей и о клятвах забудь".
И оберег бился о грудь.
И здесь, в январе, отрицающем год
минувший, не вспомнить на стуле колгот,
бутылки за шкафом, еды на полу,
мочала, прости, на колу.
Зажги сигаретку, да пепел стряхни,
по средам кино, по субботам стряпни,
упрёка, зачем так набрался вчера,
прощенья, и etc. –
не будет. И ангел, стараясь развлечь,
заводит шарманку про русскую речь,
вот это, мол, вещь. И приносит стило.
И пыль обдувает с него.
Ты дым выдыхаешь-вдыхаешь, губя
некрепкую плоть, а как спросят тебя
насмешник Мефодий и умник Кирилл:
"И много же ты накурил?".
И мене и текел всему упарсин.
И стрелочник Иов допёк, упросил,
чтоб вашему брату в потёмках шептать
"вернётся, вернётся опять".
На чудо положимся, бросим чудить,
как дети каракули сядем чертить.
Глядишь, из прилежных кружков и штрихов
проглянет изнанка стихов.
Глядишь, заработает в горле кадык,
начнёт к языку подбираться впритык.
А рот, разлепившийся на две губы,
прощенья просить у судьбы.
Этот стих пока совершенно не понимаю, но отвязаться не могу.
* * *
Разгуляется плотник, развяжет рыбак,
стол осядет под кружками враз.
И хмелеющий плотник промолвит: "Слабак,
на минутку приблизься до нас".
На залитом глазу, на глазу голубом
замигает рыбак, веселясь:
"Напиши нам стихами в артельный альбом,
вензелями какими укрась.
Мы охочи до чтенья высокого, как
кое-кто тут до славы охоч.
Мы библейская рифма, мы "плотник-рыбак",
потеснившие бездну и ночь.
Мы несли караул у тебя в головах
за бесшумным своим домино,
и окно в январе затворяли впотьмах,
чтобы в комнату не намело.
Засидевшихся мы провожали гостей,
по углам разгоняли тоску,
мы продрогли в прихожей твоей до костей,
и гуляем теперь в отпуску…"
долголядые май-июнь.
Дотяни до них, доволынь,
постучи по дереву, сплюнь.
Зренью зябкому Бог подаст
на развод золотой пятак,
густо-синим зальет Белфаст.
Это странно, но это так.
Поняла, что хочу стихов.
Дописать свой упорно не могу, заклинило. Поэтому будет мой любимый Денис Новиков. Вторую весну встречаю этим его стихотворением.
однажды я лежала с температурой под сорок (как раз прошлой весной), и думала, что помру - ибо по природе своей мнительна, а в памяти крутилось это стихотворение. Больше ни о чём думать уже не могла.
* * *
Поднимется безжалостная ртуть,
забьётся в тесном градуснике жар.
И градусов тех некому стряхнуть.
На месте ртути я бы продолжал.
Стеклянный купол – это не предел.
Больной бессилен, сковано плечо.
На месте ртути я б не охладел,
а стал ковать, покуда горячо.
А этот стих я очень долго пыталась понять. Какую-то картинку построила, но полной уверенности нет джо сих пор.
Почему интересно, "коль не к Оле-Лукойе, то, верно, к рахату-лукуму"? По звучанию? Или нет? С кем "не знаком"?
Юго-западный ветер истошно завыл на луну.
За растрату таланта во хрестоматийных размерах
я не дам отступного, и к Малому Головину
возвращаться воспитанным на благородных примерах
я не буду, пойми, больно гладко у вас повелось,
коренных горожан, сопричастных жилищному буму,
полчаса на метро, проходным, продувным – и насквозь,
коль не к Оле-Лукойе, то, верно, к рахату-лукуму.
Даже детские праздники мечены здесь коготком.
Нарушая обеты, скрепленные солью и глиной,
африканскою маркой, стучащим в окно мотыльком,
о смягченьи вины не заботясь, твержу "не знаком",
как блатной элемент, презирающий явку с повинной.
А этот стих я откопала в интернете одним из последних, когда уже много знала на память. А вскоре пошла на вечер памяти Новикова, а там включали запись, как он читает стихи. Это оказалось вот это самое стихотворение. Оно датировано девяносто третьим годом.
Такие вот странные бывают совпадения.
Казалось, внутри поперхнётся вот-вот
и так ОТК проскочивший завод,
но ангел стоял над моей головой.
И я оставался живой.
На тысячу ватт замыкало ампер,
но ангельский голос не то чтобы пел,
не то чтоб молился, но в тёмный провал
на воздух по имени звал.
Всё золото Праги и весь чуингам
Манхэттена бросить к прекрасным ногам
я клялся, но ангел планиды моей
как друг отсоветовал ей.
И ноги поджал к подбородку зверёк,
как требовал знающий вдоль-поперёк –
"за так пожалей и о клятвах забудь".
И оберег бился о грудь.
И здесь, в январе, отрицающем год
минувший, не вспомнить на стуле колгот,
бутылки за шкафом, еды на полу,
мочала, прости, на колу.
Зажги сигаретку, да пепел стряхни,
по средам кино, по субботам стряпни,
упрёка, зачем так набрался вчера,
прощенья, и etc. –
не будет. И ангел, стараясь развлечь,
заводит шарманку про русскую речь,
вот это, мол, вещь. И приносит стило.
И пыль обдувает с него.
Ты дым выдыхаешь-вдыхаешь, губя
некрепкую плоть, а как спросят тебя
насмешник Мефодий и умник Кирилл:
"И много же ты накурил?".
И мене и текел всему упарсин.
И стрелочник Иов допёк, упросил,
чтоб вашему брату в потёмках шептать
"вернётся, вернётся опять".
На чудо положимся, бросим чудить,
как дети каракули сядем чертить.
Глядишь, из прилежных кружков и штрихов
проглянет изнанка стихов.
Глядишь, заработает в горле кадык,
начнёт к языку подбираться впритык.
А рот, разлепившийся на две губы,
прощенья просить у судьбы.
Этот стих пока совершенно не понимаю, но отвязаться не могу.
* * *
Разгуляется плотник, развяжет рыбак,
стол осядет под кружками враз.
И хмелеющий плотник промолвит: "Слабак,
на минутку приблизься до нас".
На залитом глазу, на глазу голубом
замигает рыбак, веселясь:
"Напиши нам стихами в артельный альбом,
вензелями какими укрась.
Мы охочи до чтенья высокого, как
кое-кто тут до славы охоч.
Мы библейская рифма, мы "плотник-рыбак",
потеснившие бездну и ночь.
Мы несли караул у тебя в головах
за бесшумным своим домино,
и окно в январе затворяли впотьмах,
чтобы в комнату не намело.
Засидевшихся мы провожали гостей,
по углам разгоняли тоску,
мы продрогли в прихожей твоей до костей,
и гуляем теперь в отпуску…"
