![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
а вот и обещанное продолжение про театр "Эрмитаж", верней про "Безразмерное Ким-танго"
Под катом длинная история про спектакль плюс дремучая доморощенная философия и много восхищения.
Если собираетесь на Ким-танго, не читайте, а то многие фишки заранее узнаете, не так интересно будет.
А так - уэлкам.
А я, ежели только жива буду, в пятницу 19 января пойду на "Пир во время ЧЧЧумы".
Ой, не дождусь ведь!
«Дважды десять когтей у медведя.
Десять пальцев у нас на руках.
Десять суток, метаясь и бредя,
Достоевский писал «Игрока».
Десяти непорочным девицам
Десять бесов явились во сне.
Завершают сюжет
Десять лет, десять лет
«Эрмитажу», который в Москве!»
Ю. Ким
«Слушай, ________________ , и чего это я
вписать необходимое
в тебя такой влюблённый?»
Неточная цитата из фильма «Свадьба в Малиновке»
А «Эрмитажу», который в Москве, кстати, в этом году уже двадцать, и десять лет из этих двадцати идёт в нём спектакль «Безразмерное Ким-танго»…
Очень я люблю стихи Дениса Новикова. Какое он отношение имеет к рассказу о театре «Эрмитаж» и спектакле «Безразмерное Ким-танго»? А вот какое…
Есть у Новикова такой довольно старый стих. Про школьника. Про безвыходность жизни. Про экзистенциальный ужас бытия, ежели угодно. С довольно обнадёживающей концовкой. Как-то так получилось, что Новикова нельзя отнести к очень уж радостным поэтам. Зато в самых, казалось бы, безвыходных ситуациях он ухитряется оставить лазейку для надежды.
За что и люблю.
Собственно, стихотворение вот такое.
Школьник
...Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та.
Что он, в сущности, знает о прошлом?
Был он, помнится, ушлым и дошлым.
Ушлый школьник балдеет от книги «Бальзак.
Озорные рассказы» и пишет «казак»,
немудрящему рад палиндрому,
впрочем, рад он и слову второму.
Третье слово, простое само по себе
вызывает улыбку, «улыбок тебе» —
на доске резюмирует школьник,
и заходятся в классе до колик.
Это всё однокашники и корешки,
и бесстрашны до первой пробитой башки
и беспечны отныне до первых
похорон и работы на нервах.
Дошлый школьник не любит советскую власть,
он считает сограждан попавшими в пасть
краснобрюхому Левиафану.
Доверяется он корифану:
«Мы живем, под собою не чуя страны, —
понимаешь? — и нам в ощущенье даны
что-то очень херовые вещи,
может, даже Китая похлеще».
Был он ушлым, а сделался скучным, увы.
Потерялись из виду остатки братвы.
За спиною никто не регочет
и стоять на атасе не хочет.
Был он дошлым, а стал доходном. Такова
селяви. Как разденется он догола,
так без слез и не глянешь в зерцало,
что отчаянный секс порицало.
Разомкнуло чудовище смрадную пасть,
а шагнуть из нее — в невесомость попасть,
так что бывшему школьнику выход
не сулит ни свободы, ни выгод.
Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та-та,
но пока не сковала его немота,
да не сделаем вывод поспешный.
Вдруг отыщется выход успешный?
1989
И надежда-то довольно банальная: «…да не сделаем вывод поспешный. Вдруг отыщется выход успешный?» И всё же, всё же.
Вот об успешном выходе я и хотела бы нынче потрепаться.
Побывала я вчера на спектакле театра «Эрмитаж» художественный руководитель Михаил Левитин. Спектакль, поставлен по одной длинной песне Юлия Кима (шестьдесят куплетов), так и называется «Безразмерное Ким-танго». Поскольку я категорически опаздывала, программку мы купить не успели, так что придётся мне комплименты раздавать совершенно безадресные.
«Это танго – оно как цыганка:
Путь его продегает везде.
Вьются юбки, гундосит шарманка,
Ноги сами несут по земле!
Знай мелькают, как карты в колоде,
Люди, страны, дороги, столбы…
Каждый новый маршрут –
Это свежий лоскут
На цветную рубаху судьбы».
Кстати, сам Левитин, оказывается, говорил вот как: «театр «Эрмитаж», как и любой другой театр, ничем не похож на другие. Любой театр, это его руководитель, театр – это способ жить, который мы предлагаем людям, я в театре для того, чтобы на сцене возникло ликование, пусть скорбное, но всегда одухотворенное».
Надо сказать, я весьма довольна, что сама сформулировала для себя эти две мысли. Что театр – это его руководитель. Так что театр Левитина – это Левитин (а дело в том, что в «Ким-танго» я впервые увидела Левитина «живьём», он поднимался на сцену, пропеть один из припевов) и он-то и явился для меня воплощением всего этого дивного безумия. И, главное, ликование на сцене – оно действительно скорбное!
Я думала, что за этот спектакль просто сверну себе челюсть, невозможно полтора часа улыбаться так, что уши на затылок уползают! А я так и проулыбалась весь спектакль, исключая минуты, когда сползала под кресло от беззвучного хохота. Уникальное открытие этого спектакля – на сцене довольно часто было по десять-пятнадцать человек – и в то же время я каким-то образом ухитрялась заметить каждого из них.
Мне казалось, что обычно в театре мизансцены простроены вокруг одного-двух главных действующих лиц. К примеру, он и она объясняются, а все остальные играют роль молчаливых (или не очень молчаливых) слушателей. А в «Ким-танго» каждый из десяти находящихся единовременно на сцене актёров считал именно себя главным героем в данный момент (и являлся таковым), а посему мог в любой момент что-то такое учудить, что уже и сил смеяться не оставалось.
То есть ликование было полнейшее – в жизни так не ликовала, поэтому, когда на сцену вскочили человек десять одетые в новые костюмы – то есть новые персонажи, я по инерции продолжала улыбаться. Потом я рассмотрела хитро закрученные накидки-платки на женщинах, концы их летали вокруг отплясывающих героинь, белые рубашки мужчин, и осознала – они евреи, тут же поняла, что и движения танцы знакомы… Фрейлехс? Потом неожиданно, абсолютно помимо моего желания (а они летали по сцене, улыбались, кружились, просто дышали движением и … счастьем… счастьем, да?!!!) в голове всплыли строки из стиха Городницкого «а евреи танцуют фрейлехс, что по-русски значит «веселье». И я уже задыхалась от слёз. И тридцати секунд не потребовалось на такой переход настроения.
Вот…
А теперь я выясняю, что Левитин это заранее закладывал. Что ж, значит, свою сверхзадачу он блестяще реализовал.
Ни на мгновение я не забывала, ликуя и хохоча (правда, я была скромная, вся такая театралка, я смеялась беззвучно), что во всём этом бессистемном и несвязанном внутри себя самого (по крайней мере, на стихотворно-текстуальном плане) действе есть единый сюжет. Связующая нить, грубо говоря, и эта нить есть трагедия и драма.
Ну, а если уж хотя бы попытаться по порядку…
Когда мы вошли в зрительный зал со вторым звонком и попытались занять свои места, на сцене…
А я однажды уже была в «Эрмитаже», так что я помнила, что зальчик у них небольшой, да и сцена, кстати, маленькая. Как они собираются танцевать на такой сцене, и будут ли они вообще танцевать – у меня и вопросов таких не возникало – хотя и знала заранее, что иду на спектакль, в названии которого есть слово «танго».
Поэтому, когда я обнаружила, что наш тринадцатый ряд (тринадцатое место тоже нам досталось) от сцены максимум пятый, я немножко опешила. Прочие кресла были перенесены на левый и правый фланг самых натуральных подмостков. Именно таким старым словом мне хочется назвать то, что они сотворили со своей сценой. Подмостки эти метров, наверное, шесть на шесть были устроены таким образом, что отзывались невероятным буханьем на эксцентрические прыжки актёров, но при этом хранили молчание во время страстного диалога какой-нибудь одной пары. Хотя такие солисты топали порою не меньше.
Говорят, в театре Но под сценой в нужных местах закрепляли кувшины. Топнет актёр ногой, а сцены «Бу-у-ух». Только надо знать, где топотать. Почему-то мне кажется, что Левитин какую-то похожую хитрость учудил.
Так вот со вторым звонком (а может, кстати, и раньше, просто нас в зале не было, так что и увидеть этого мы не могли) на сцене уже кружились «испанки» они щёлкали кастаньетами, принимали какие-то позы, проходили фигуры танца. В центре сцены, высовываясь по пояс из какого-то отверстия, пребывал дядя в ослепительно жёлтой рубахе и шляпе. Он командовал испанками с помощью каких-то сугубо музыкальных терминов, которых я не понимала. Потом появились и многие другие герои спектакля, они кружились, пританцовывали, двигались, перемещались сосредоточенно, сомнамбулически, не обращая внимания на заполошный зал.
Зрители метались. Никто не мог понять, началось ли уже действие, если началось, то надо молчать, но ещё надо пройти на своё место, учитывая нестандартную планировку зрительного зала – это не так-то просто, надо выдворить таких же растерянных людей, нечаянно оккупировавших твоё место, а на сцене всё протекала странная жизнь, совершенно не зависящая от нашего поведения.
И зал всё ещё гудел (порой и весьма недовольно, очень уж всё эксцентрично и необычно), когда на сцене появился «солист». Актёр Сергей Олексяк.
И он начал неторопливо напевать кимовское танго в ещё не установившейся тишине, в растревоженном гудении людей, ещё не понимающих, чего им следует ожидать.
И все дальнейшие события продемонстрировали, что ожидать следует всего, чего угодно – всё равно не угадаешь.
А вот в распоряжении солиста (для меня всю «сюжетную линию» держал собою Сергей Олексяк, потому и «солист») были и драматические средства выразительности и пластические.
Два танцевальных номера запомнились мне из спектакля больше всего. Танец Бориса Романова и неизвестной мне дамы, и даже не танец, а «проходка в ритме танго» Олексяка. Дело в том, что в самом начале спектакля, когда "главный герой" только начинал запевать первые «куплеты», музыки было ещё мало, действие ещё не начало развиваться, и вот тогда припев: «Не надо, я умоляю вас, не надо. К чему сомненья? Сомненья ни к чему! Не надо! Я с полуслова, с полувзгляда, в одно мгновенье всё пойму!», рефреном прошедший сквозь весь спектакль, пел Ким.
Запись включали.
И под это «дивное танго», под голос Кима "солист" медленно двигался от кулисы к кулисе. И столько свободы, столько эмоции было в этом неторопливом движении! А кулисы ограничивались такими… контрфорсами что ли, они были чёрные, и чёрным же был задник сцены. Дойдя от кулисы до кулисы Олексяк прислонялся спиной к этому контрофорсу, вплавляясь в чёрную стену, согнув в колене ногу упирался ею в стену, очень по-гангстерски засовывал руку в карман брюк, и снова начинал петь.
А как он пел! Хотела бы я так исполнять авторскую песню, будь он неладна!
Актёры появлялись на сцену, во-первых, из нормальных кулис. На перемещённой сцене они располагались достаточно далеко от зрителей. И там был ещё загадочный вход – подсвеченный кроваво-алым высокий квадратный проём – из него, как правило, появлялся Борис Романов и его партнёрша. У них был своего рода сольный номер – одинокое танго страсти и тоски. Гордое, замкнутое и очень проникновенное. Меня потрясло лицо Романова – замкнутое, неподвижное, бесстрастное – вся выразительность была в движении, в жесте, в динамике танца.
Они сигали с балконов с жутким грохотом. Они вылетали по проходам сквозь зрительный зал, попутно заигрывая с несчастными зрителями. С подмостков они падали прямо в зрительный зал – несчастные, сидевшие в первом ряду, вопили и съёживались – но актёр вовремя успевал зацепиться кончиками пальцев за нижний край балкона и повисал над ошарашенными зрителями.
Украинский таможенник по-украински требовал предъявить паспорта. На сворке он вёл немецкую овчарку: «Вперёд, бисова дитина!» Сначала он опросил присутствовавших на сцене, потом спустился в зал… И взгляд у него был нехороший такой, оценивающий…
А те, что были на сцене, они просто оцепенели перед лицом ВЛАСТЬ ИМУЩЕГО, скованной неуверенной рукой доставали свои документы… И это было страшно – это была та самая скорбь поперёк ликования.
А чего стоил хотя бы эпизод с Джимми (а может он был Джонни), который застреливал бедного Чарли. Из-за кулис появился мрачный дядя в роскошной дохе и огромной меховой шапке, всё в том же ритме танго нам поведали историю о Джонни (Джимми), который застрелил Чарли. Прослушав эту трагическую историю, оный Джонни (Джимми) начал наводить руку, сложив пальцы в виде пистолета (как в детстве несомненно стрелял каждый из нас), на кого бы вы думали? На замечательного пианиста, который сидел в своей «оркестровой яме» и даже убежать не мог.
Стрелок был лицом к публике (грозное такое лицо), а Семёнов был к зрителям спиной. Он распластал руки по краям своего проёма, он вцепился в доски сцены, он вжался в эту поперечную доску спиной, ему было страшно. Спина его была безмерно выразительна (правда что-то наигранно-комическое в этом ужасе было, если честно, но где-то очень в глубине). И тут из-за правой кулисы явился "главный герой". И встал перед «дулом», заслонив собою пианиста.
Суровый Джимми (Джонни) отшвырнул его в сторону, «главнй герой» влетел головою вперёд в кулису, одинокая тарелка в оркестре сказала: «Дзынь!», явно намекая на стену, которая прервала этот полёт.
А Джонни снова стал поднимать руку, и расслабившийся было Семёнов снова вжался в угол. Но "солист" не сдавался, снова выбежал он из-за той же кулисы и снова загородил собой бедного «Чарли». На этот раз за кулисы сначала улетела шляпа героя, а потом и он сам. И снова – дзын-н-нь!
И громкий, громкий выстрел!
Все шумовые эффекты, кстати, оформлялись пиротехнически, мы видели мини-фейерверки, бенгальские огни и множество хлопушек.
После чего Чарли отправился на небо. Для чего Семёнов, подцепленный карабином, видимо, за надетую под рубаху обвязку, всплыл над сценой. Оттуда он некоторое время дирижировал танцами, а потом всё же вернулся на землю.
С кимовским текстом Левитин вообще обошёлся весьма вольно.
В каком смысле. Дело в том, что сами по себе эти девятистишия, конечно, остроумны, забавны, местами блистательно зарифмованы (но местами зарифмованы весьма приблизительно), но особенно серьёзной смысловой нагрузки не несут. Игра слов, развлечение ума. А Левитин из каждого куплета извлёк историю, порой даже противоположную исходным словам.
Вот к примеру:
Жили-были старик со старухой,
И всю жизнь их преследовал рок:
Оба глухи на правое ухо,
Оба слепы на правый глазок.
У неё был артрит сухожилий,
У него не хватало ступни.
Если каждого взять,
То ни сесть и не встать,
Но вдвоём обходились они.
Текст Кима, на мой взгляд, несколько ернический, такой по народному насмешливый (частушки и сказки часто бывает достаточно жестоки).
А в спектакле, под этот куплет протанцевала пара стариков с палочками, скованных теми самыми артритами и это было пронзительно грустно и трогательно.
А две старушки, которые жаловались друг другу на жизнь, сматывая нитки в клубок. Знаете, есть такая древняя забава у вяжущих людей, нитки в клубки мотать. Один держит свёрнутые кольцом нитки. накинув их себе на предплечья, а второй сматывает их с конца в клубок. А тот первый чуть покачивает руки, чтобы нить не цеплялась.
Они сматывали нитки и пели о том, кто же из них больше пострадал в этой нелёгкой жизни.
А Олексяк стоял у них за спиной. Высокий и громоздкий по сравнению с сухонькими старушками. Растопырив руки, он чуть покачивался вместе со старушками, он обнимал их и в то же время неотвратимо управлял ими, он угрожал, а потом утешал одну из них, приникнувшую к его могучему плечу.
И это тоже было грустно.
Кажется, я придумала, почему отдала роль связующего элемента в этом спектакле данному актёру. Он всегда ощущался в двух измерениях – на сцене в танце и ещё немножко вне действия. Он именно рассказывал нам об этом пёстром танго. Он воплощал все эти карнавальные сцены, они не явились бы к жизни без его слов. Они были реальностью абсолютной, а он, соответственно, реальностью ещё более высокого порядка. И было что-то трагическое в его образе, какой-то ореол немного грозного и немного тревожного и даже немного «демонического» что ли обаяния.
Сразу вспомнилось. На подмостках карнавал изо всех сил! Или один из первых танцев Романова с дамой. А "солист" сидит у задника, выделяясь светлой фигурой на его чёрном фоне, подобрав колени к животу, запрокинув голову.
И не отпускает. То есть, следя за развитием действия на сцене, ты никак не можешь выпустить его из поля зрения. Он недвижим, но действенен.
Знаете, со мной иногда бывает такая странность. Я смотрю на человека и понимаю, что вот этот вот – он живой и настоящий. Он двигается на самом деле, он говорит по-настоящему, он владеет чем-то таким, что мне неподвластно, и пока я так не научусь, мне настоящей не бывать.
Это-то и есть экзистенциальный ужас. Жизнь, которая вокруг, я, которая в этой жизни, всё это далеко не всегда соответствует реальности. Каждый из нас должен совершать реальные поступки, о ком-то заботиться, кому-то верить, кого-то любить, где-то работать. И надо сказать, что хотелось бы ещё и оставлять какой-то реальный след в этой жизни.
Наверное, именно это мы и пытаемся сделать, когда сочиняем стихи и наводняем живой журнал своими текстами, когда поём песни на собственной кухне, а также у костра в лесу.
И время от времени сталкиваешься со странным фактом: споры о политике на кухне в наше время не так уж актуальны, а песни Галича не всегда спасают. Такое впечатление, что это был единственный выход и гражданский выбор у тех, у шестидесятников, у моих «старших товарищей». А для меня – уже не работает.
«Разомкнуло чудовище смрадную пасть».
Но в невесомость тоже не хочется.
И вот сегодня подумала, что безумный карнавал, с которым я соприкоснулась в «Эрмитаже», каким-то образом предлагает мне выход.
«Театр – это способ жить, который мы предлагаем людям», - говорит Михаил Левитин.
Я попробую.
no subject
Это была история о том, как 2 человека, в чём-то несовершенных прекрасно дополняют друг-друга,
и благодаря этому дополнению, благодаря взаимной необходимости друг в друге, всё-таки живут, и живут долго
(уже стариком и старухой стали), не смотря на все удары судьбы.
И Левитин в данном куплете для меня иллюстрировал Кимовский текст.
Начала писать, и поняла, что большой коммент перерастает в маленький пост...
Читать дальше...
no subject
"и чего это я в тебя такой влюблённый?" Чего-чего, да просто, ты - Попандополо! :-)))
no subject
(Anonymous) 2007-01-16 01:15 pm (UTC)(link)Huxley
no subject
no subject
(Anonymous) 2007-01-24 01:06 pm (UTC)(link)В Ваш LJ по какой то google ссылке занесло случайно...
Huxley
no subject
no subject